— Красиво! — брякнул я, наливая еще водки из никак не желавшей пустеть бутылки. Должно быть опять Смертушкины фокусы…

— Как именно? — сурово спросила она, и я понял, что шутки кончились. Начался деловой разговор.

— Смерть, а можно еще минутку? У меня к тебе вопрос…

— Задавай, — смилостивилась она.

— А к кому ты еще приходила? Ну, из тех, кого я знаю. И что выбрали они?

— К ней приходила, — сказала Смерть, тыча пальцем себе в грудь, — к Янке, в смысле. Что она выбрала — ты знаешь… К Есенину… К Сталину…

— Сталина отравили! — блеснул я своим знанием истории.

— Ага, — улыбнулась Смерть, — Ты еще скажи, что Александр Македонский умер не своей смертью!

— И его отравили! — упрямо возразил я, наливая еще, — Смертушка, тебе плеснуть? Ничего, что я тебя уменьшительно ласкательным?

— Ничего… Хоть горшком зови, только в печку не ставь. Налей еще по сто, мне-то все равно. Приятно выпить с хорошим человеком… Так вот, и Сталин, и Македонский, умерли сами. Просто они выбрали яд.

— Так я что, должен покончить жизнь самоубийством? — только сейчас осознал я, — Это ж смертный грех! Я ж в ад попаду!

— А ты уверен, что он вообще есть?

— Нет… — задумался я.

— А чего тогда выпендриваешься? — ласково спросила Смерть и погладила меня по руке, протягивавшей ей стопарик.

— Не знаю… Просто это неприятно как-то. Мне всю жизнь внушали, что самоубийство — это грех. Что суицидники — это слабые люди, сдавшиеся в борьбе с жизнью, что они просто трусы, раз боятся дальше жить.

— Ха! — усмехнулась Смерть, — Трусы, говоришь? Неприятно, говоришь? Вот ты и выбери тот способ, который будет тебя приятен. Сталин выбрал яд, Есенин — веревку, Цой — автомобиль…

— Ты и к Цою приходила?!

— Милый был молодой человек, — мечтательно произнесла Смерть, — Мы с ним тоже хорошо посидели, также, как с тобой. А потом он попросил быть с ним до самого конца и пригласил прокатиться. Весело прокатились, блин! Вот… Кто там еще у меня был из твоих, так сказать, знакомых… А, Пушкин…