У меня на двери висело зеркало, но окно было удобнее; оно все смягчало: в нем я словно повисала в середине черного пространства и мои глаза светились из глубоких мягких теней. На мне было платье из розового органди и букетик маргариток, не диких, а садовых. Спустившись, я увидела, что наша гостья ждет меня внизу: высокая, с обнаженными руками, почти красивая, потому что она сделала что-то со своими невозможными волосами, и ржаво-черные пряди завились, как на самых лучших фотографиях. Затем она встала, и я поняла, что она к тому же и красива на самом деле, вся черная и серебряная в платье парижского или лучшего нью-йорского стиля, с серебряной лентой на лбу, как у индийской принцессы, и серебряные туфли на каблуках с одним ремешком на подъеме.

Она сказала:

- Ах! Ну разве ты не прелесть, - а затем шепотом, взяв меня за руку и глядя на меня сверху вниз со странной мягкостью: - Я ведь буду плохой дуэньей. Я собираюсь исчезнуть.

- Ну, - сказала я, внутренне содрогаясь от своей смелости, - надеюсь, что смогу сама о себе позаботиться. - Но надеялась я, что она не оставит меня одну и что никто не будет над нею смеяться. Ведь она и вправду была невероятно высокой.

- Твой папа ляжет в десять, - сказала мама. - Возвращайся к одиннадцать. Желаю счастья. - И она поцеловала меня.

Но отец Руфи, который отвез Руфь, меня, ее маму и нашу гостью в Кантри-Клаб, не смеялся. И никто другой тоже. Наша гостья казалась необыкновенно грациозной в своем платье, излучая какую-то странную доброту; Руфь, которая никогда ее не видела, только слышала сплетни о ней, завопила:

- Твоя подруга просто прелесть!

Отец Руфи, он преподавал математику в школе, сказал, прокашлявшись:

- Должно быть, одиноко сидеть все время дома, - и она ответила:

- О да. Конечно, да, - опустив удивительно длинную, худую, элегантную кисть на его плечо, словно непугливого паука, а их слова эхом взлетели в ночи и затерялись в деревьях, черной массой обступивших фонарики аллеи.