- Мама, - отчаянно сказала я, - почему ты не можешь...

- Твой отец этого не одобрит, - сказала она и снова улыбнулась милой улыбкой, и снова ответила отцу, ободряя его. Я побрела к сиреневому кусту, где наша гостья, в своем неописуемом черном платье, складывала сухие ветки в кучу. Она последний раз затянулась сигаретой, держа ее двумя пальцами, затем втоптала ее в землю и двумя руками подняла всю огромную охапку мертвого дерева. Перебросив ее через забор, она стряхнула с себя мусор.

- Папа говорит, а августе нельзя подстригать деревья, - пробурчала я.

- Да? - сказала она.

- Им от этого больно.

- Вот как, - сказала она. На ней были садовые рукавицы, которые были ей малы; она снова взяла секатор и начала срезать стволы дюймовой толщины и сухие ветки: они щелкали, переламываясь, мелкие щепки летели в лицо. Это делалось быстро и умело.

Я не говорила больше ничего, только следила за ее лицом.

- Но мама Руфи и мама Бетти... - начала я нерешительно.

- Я никогда не выхожу, - сказала она.

- Вам не надо будет оставаться, - сказала я, чуть не плача.

- Никогда, - сказала она. - Никогда и низачем, - и отсекла особенно толстую, сухую серебристую ветвь, сунув ее мне в руки. Она стояла, глядя на меня, и ее взгляд, и весь ее облик внезапно стал очень суровым и неприятным, отчего-то чужим, словно облик человека, видящего, как другие идут умереть в бою - почти как в кино, только тверже, словно стальной шип. Я поняла, что никуда не пойду. Мне казалось, что ей довелось повидать бои Великой Войны, может даже сражаться в них. Я спросила, хотя с трудом могла говорить:

- А вы были на Великой Войне?

- На какой великой войне?.. - сказала наша гостья. Затем пробормотала: - Нет, я никуда не выхожу, - и снова принялась подрезать деревья.

Вечером того дня, когда должны были быть танцы, мам велела мне одеваться, и я оделась.