- Им стоит лишь вырезать колонистов!

- А мы бы вырезали - сколько там? - около двадцати миллиардов и у нас, и у них - мы бы вырезали такое количество разумных существ?

- Я бы с удовольствием, - процедил он сквозь зубы. - Эти чудовища, добавил он шепотом, - под шпилями Оксфорда...

Что ж, для меня это будут чужаки, шагающие по земле Вайоминга, где вольные люди некогда гнали скот под щелканье бичей; для Ивасаки - демоны перед Буддой в Камакуре...

- Они образуют правительство, если победят, - сказал я, - и кое о чем мы научимся думать по-иному. Но знаешь, я встречался о некоторыми из них до войны и довольно близко сошелся - так вот, им очень многое а нас нравится.

Некоторое время он сидел, не двигаясь, как будто застыв в столбняке, затем выдохнул:

- Ты хочешь сказать, что тебе наплевать, кто победит?

- Я хочу сказать, что надо смотреть правде в глаза, - произнес я. - Мы должны будем приспособиться, чтобы сохранить как можно больше... если они победят. Мы можем оказаться полезными.

Тут он меня ударил.

А я не ответил. Я просто вышел, в противоестественно чудесный день, и оставил его плачущим. О происшедшем мы впредь не говорили и работали вместе с подчеркнутой вежливостью.

Он присягнул, что я хотел стать коллаборационистом.

Элис, ты когда-нибудь понимала, за что шла война? Ты сказала "до свидания" с почти невыносимой для меня храбростью, и в единственный мой за пять лет земной отпуск мы слишком НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ.

Когда я уезжал, шел дождь. Земля, еще черная после зимы, грязные кучи тающего снега, низкое небо, словно какая-то зловещая серая крыша, щупальца тумана, опутывающие мой дом... Но я все равно видел - очень далеко - то плато, куда я собирался взять когда-нибудь сына на охоту. Мелкие капли у тебя в волосах... Я слышал журчание ручья, вдыхал влажный воздух, ощущал твое тело и жесткий комок в желудке.