- Постараемся выжить, - ответил я и, сунув руку в щель между изголовьем постели и стенкой, достал почти полную бутыль "ахашени". Простите, Иван Вольфович, ничего не помню. Стася засмеялась. - Будешь?

- Нет. Я от тебя пьяна, этого достаточно.

Я налил себе пару глотков в бокал, выпил. Спросил осторожно:

- Ты в порядке?

- В абсолютном. Да не тревожься ты, просто здоровый образ жизни. Я и курить перестала.

- Да что стряслось?

Она засмеялась лукаво. Погладила один из букетов. Ей действительно нравилось, как я на нее смотрю, и она прохаживалась, прогуливалась по комнате - от шкапа к стене с кинжалами и саблями, от сабель - к стене с фамильными фотографиями, потом к огромной напольной вазе... из волос над ухом, подрагивая, так и торчал забытый стебелек анонимного цветка, голый и сирый, ему нагота не шла; все лепестки мы ему перемолотили об подушку.

- Ты же меня так упрашивал! Такой убедительный довод привел!

- Какой?

- Не скажу.

- Полгода как отчаялся упрашивать...

- До меня, как до жирафа. Не тревожься, Саша. Просто я подумала: я на четыре года старше нее, надо оч-чень за собой следить. Хоть паритет поддерживать, - и вдруг высунула на миг кончик языка. - Я ведь даже не знаю, как она выглядит. И Поленька. Ты бы хоть фотографию показал.

- Зачем тебе?

- Родные же люди.

- Не будь это ты, я решил бы, что женщина безмерно красуется.

- Это значит, я безмерно красиво чувствую. А чувствую я, что безмерно люблю тебя.

- С тобою трудно говорить. Ты так словами владеешь...

- Ты владеешь мной, а я владею словами. Значит, ты владеешь словами через наместника. Царствуй молча, а говорить буду я.

Присели на подоконник, голой спиной в залитый желто-розовым цветом сад.

- Слова... Они, окаянные, просто созданы для обмана. Люди очень разные, у каждого - своя любовь, своя ненависть, свой страх.