- Прости. Хорошо, но почему ты мне пеняешь, а в Петербурге и где угодно слышишь по десять раз на дню "Тифлис" и - ни звука?

Он бросил окурок и тщательно вбил его каблуком в сухую землю, чтобы и следа его не осталось.

- Потому что чужие его пусть хоть Пном-Пнем называют. Ты же не чужой. Понял?

- Понял.

- Будешь еще говорить "Тифлис"?

- Амазе лапаракиц ки ар шеидзлеба!

- И речи быть не может... - машинально перевел он; у него сделался такой оторопелый вид, что я засмеялся.

- Ба! Ты что, дорогой, грузинский учишь? И произношение как поставил!

- Увы, обрывки только, - признался я. - Разговорник полистал перед отлетом. А было бы время да способности - все языки бы выучил, честное слово. Приезжай хоть в Ревель, хоть в Верный - и себе приятно, и людям уважение. Но...

- Лопнет твоя головушка от такого размаха, - ухмыльнулся Ираклий. Вот действительно русский характер. Уж если языки - то все сразу. А если не все - то ни одного. В лучшем случае - от каждого по фразе. Имперская твоя душа... Побереги себя.

- Дидад гмадлобт [Большое спасибо (груз.)].

- Не стоит благодарности.

- Я вот что хотел спросить. В те горы как - погулять можно пойти? Тропки есть? Или там слишком круто?

Ираклий нетерпеливо перевел взгляд на Стасю. Она была уже в шагах пятидесяти.

- Да-да, я ее имею в виду.

- Ну, Станислава Соломоновна-то, я вижу, везде пройдет, - он отступил от меня на шаг и с аффектированным скепсисом оглядел с головы до ног. Я улыбнулся.

- Обижаешь, друг Ираклий. Конечно, после тридцати я несколько расплылся, но в юные лета хаживал и по зеркалу Ушбы, и на пик Коммунизма.

- О, ну конечно! Как я мог забыть! Чтобы правоверный коммунист не совершил восхождения на свою Фудзияму!

- Дорогой, при чем тут Фудзияма! - начал кипятиться я. - Просто трудный интересный маршрут! И так уж судьбе было угодно, чтобы большинство ребят, залезших туда впервые и давших в двадцать восьмом году название, принадлежали к нашей конфессии!