Через некоторое время Бэзлим поставил на стол большие миски с едой и подвинул стул и стол так, чтобы мальчик мог сидеть на сундуке. Он добавил еще по горсточке свежей зеленой чечевицы и по щедрому ломтю деревенского черного хлеба.

– Суп на столе, паренек. Иди, ешь.

Мальчик опустился на краешек сундука, но все еще оставался в нерешительности и не ел. Бэзлим положил ложку:

– В чем дело? – он заметил, как мальчик быстро взглянул на дверь, а затем снова опустил глаза. – Ладно, будь по-твоему. – Он встал, тяжело ступая на протез, подошел к двери, приложил палец к замку. Посмотрел мальчику в глаза. – Дверь открыта, – сказал он. – Или ешь, или уходи.

Он повторил это на нескольких языках и обрадовался, когда ему показалось, что тот понимает язык, который, как он предполагал, мог быть родным для этого раба.

Но он не стал продолжать, а вернулся к столу, осторожно опустился на стул и взялся за ложку.

Мальчик тоже потянулся за ложкой, потом вдруг слез с сундука и вышел. Бэзлим продолжал есть. Дверь оставалась полуоткрытой, свет через нее лился в лабиринт.

Немного спустя, когда Бэзлим закончил свой неторопливый обед, он заметил, что мальчик наблюдает за ним, стоя в тени. С нарочитым безразличием он развалился на стуле и начал ковырять в зубах. Не поворачиваясь, он произнес на том языке, который, как ему казалось, мальчик понимал:

– Будешь продолжать обед? Или мне его выбросить?

Мальчик не отвечал.

– Ладно, – продолжал Бэзлим, – если не будешь есть, я закрою дверь. Не хочу рисковать и оставлять ее открытой, пока горит свет. – Он медленно поднялся, подошел к двери и начал закрывать ее. – В последний раз, – позвал он. – Закрывается на ночь.

Когда дверь почти закрылась, мальчик пронзительно крикнул:

– Подождите! – на том языке, который ждал услышать Бэзлим, и ринулся в комнату.