Машина оглушительно стреляет, кричит, стонет и плачет на разные лады. Я думаю, что лет пять постройка пустовала,- вероятно, в период революции, гражданских войн и упадка производства,- потом ее достроили. С песнями достроили, со смехом, с бодрыми звуками охотного, радостного труда... Я слушал звуковую биографию постройки, эту симфонию строящегося дома с огромным интересом... Ну, идем, нам предстоит еще много интересного.

- Если ты говоришь правду, то поставь аппарат сюда, в твою столовую, я хочу немедленно убедиться. Это слишком уж сказочно,- засуетился Тилибом. Кабинет ты выслушал, а теперь послушаем столовую.

- Хорошо.

Кукc принес аппарат, повозился над ним, отошел, сел и пригласил сесть Тилибома.

"Граммофон веков" задрожал, зашипел и начал...

Слова, десятки, сотни, тысячи слов, нанизывались на тоненький металлический, заунывный, бесконечный стон валика...

Будничные слова, разговоры, восклицания, звуки шагов, хлопанье дверей, смех, плач...

Вдруг особенно громкий детский плач.

- Это моя Надя плачет...- тихо сказал Кукc.- По поводу смерти Мани, моей жены... А вот голос покойницы... Узнаешь?..

Тилибом, бледный и взволнованный чудом, встал и слушал с раскрытым ртом. Из раковины машины ровно вылетали слова и фразы: - Здравствуйте! Садитесь, пожалуйста! Здесь душно. Я открою окно.

- Мой муж так занят.

- Всегда, всегда занят.

- Надя! Надя! Оденься теплей!

Тысячи обыденных слов, фраз. Но оба слушали затаив дыхание.

И вдруг - крепкий, молодой голос молодого Тилибома: - Мария Андреевна, Маня, Манечка, я люблю вас! Так люблю! Я не могу видеть этого старого дурака, вашего мужа, этого сумасшедшего... Как мне жаль вас. Маня, я люблю... тебя...

Тилибом закрыл руками лицо.

Куке смотрел на пол. Машина продолжала вить нескончаемую ленту из слов, фраз - четких, беспощадных, страшных и невинных. Разных.