Страданиями? Почему же он, настрадавшись, не научился великодушию? Мудростью? Почему тогда, будучи мудрым, он лишает нас права быть неразумными? Кто, спрашивается, позволил ему останавливать часы как раз в тот момент, когда ты особенно крепко привязался к их бодрому ритму?

В восемнадцать я уехал в город, на пикапе развозил по адресам сорочки из прачечной, потом меня приняли в театральную школу, потом я заболел, попал к доктору Скиннеру - вот и всё. Двадцать три года по современному летосчислению. Двадцать три оборота Земли вокруг Солнца.

Двадцать три дня рождения, из которых мне не запомнилось ни одного.

Впервые это произошло года три назад. Я тогда посещал театральную школу Гровса, считался подающим надежды молодым актером. То ли в апреле, то ли в мае я как-то прилег отдохнуть, и вдруг меня захлестнула какая-то волна, руки задрожали, грудь пронизала боль, сердце заколотилось - и тогда я увидел ту крутую улочку, до того крутую, что фонарные столбы с трудом удерживались на ней. По улице гордо вышагивал Мастер-Зонтичник, но я знал, что ТАМ никогда не бывает дождя и люди никогда не пользуются зонтами.

Воспоминания мои отрывочны.

Весело катились куда-то тележки, запряженные пони; из-под копыт у них то и дело сыпались искры, как вспышки магния у фотографов прошлого; искры мимолетно высвечивали "чертово колесо", оно замирало, как на стоп-кадре, но с игривой фантазией раскрашенные дверцы кабинок продолжали жить своей жизнью. Ага, вот еще что: голуби, их кокетливая торжественность. В свадебных нарядах вышагивая по перилам балкона, они стеснительно поглядывали вниз, дождем сыпались цветы, ободряюще звучал хор, исполнявший марш Мендельсона, однако Горемыка, ОШИБИВШИЙСЯ у тира, громко свистнул и сорвал всю церемонию - гости разлетелись кто куда, и только молодожены робко и нежно зарылись клювами друг другу в оперение.