Но любовь эта была столь явной, что никто не считал даже нужным отмечать ее. До чего же странна наша дружба, размышлял Николлс. Влечение противоположностей, так сказать. Если Карпентеру присущи дерзость и непринужденность, то ему, Николлсу, свойственны сдержанность и немногословность. И если штурман боготворит все, что связано с морской службой, то сам он ненавидит ее всем своим существом. Благодаря чувству независимости, свойственному многим шотландским горцам, развитому в Джонни, ему претили тысяча и одна иголка флотской дисциплины, службизма и военно-морской глупости, они постоянно оскорбляли его ум и самолюбие. Уже три года назад, когда война вырвала его из стен известной больницы в Глазго, где он не успел проработать и года, у него возникли первые сомнения насчет совместимости его взглядов с флотским уставом. Сомнения эти подтвердились. Однако, несмотря на антипатию к службе, а возможно, благодаря ей и окаянной кальвинистской добросовестности, Николлс стал первоклассным морским офицером. И все-таки он встревожился, обнаружив в душе нечто похожее на гордость за корабли их эскадры. Юноша вздохнул. В эту минуту ожил динамик в углу кают-компании. По своему горькому опыту Николлс знал, что сообщения, передаваемые но системе корабельной громкоговорящей связи, редко предвещают что-то доброе. "Внимание! Внимание!" - Голос звучал металлически, бесстрастно, и Капковый продолжал пребывать в блаженном забытьи, - "В семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Повторяю: в семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Конец". - Проснись, Васко да Гама! - ткнул жестким пальцем в бок приятелю Николлс. - Пора пропустить по чашечке, чайку. Скоро тебе в штурманскую рубку. Карпентер заворочался, приоткрыв красные веки. Николлс ободряюще улыбался. - На дворе красота. Волнение усиливается, температура падает, а недавно, ко всему, началась пурга.