И все же я здесь чужая, словно старше всех на целую вечность — не возрастом, но чем-то иным. Может быть, даром предчувствия… Ко мне подходят, приглашают танцевать, — я отвечаю отказом. Но вот, наконец, открывается дверь, входит группа молодых офицеров, стряхивая с шинелей мокрый снег, весело переговариваясь, смеясь… И там, среди них, тот, кого я жду, кого узнаю сразу, — мой отец. Он совсем юный, как на фронтовых фотографиях. Двадцатилетний младший лейтенант… Я смотрю на него так пристально, что он чувствует этот взгляд, оборачивается и с улыбкой идет через весь зал — к незнакомой девчонке, откровенно разглядывающей его из дальнего угла.

— Разрешите вас пригласить? — спрашивает с учтивым поклоном, рисуясь и стесняясь одновременно.

Я молча делаю шаг навстречу. И вот мы танцуем, глядя друг другу в глаза. Танцуем вальс Березку. Я помню каждый такт, каждое движение… Моя рука лежит на его ладони, наклонившись, он что-то шепчет мне на ухо, — какой-нибудь милый вздор, — но я не различаю слов, только смотрю на него, — и он, наконец, смущается под этим настойчивым взглядом.

Музыка смолкла. Он отводит меня на место, с явным облегчением расставаясь со странной партнершей. И тогда я говорю ему то, ради чего пришла сюда, — одну единственную фразу:

— Через много-много лет у тебя будет дочь, очень похожая на меня…

В то время мне исполнилось семнадцать, и я считала себя совсем взрослой.

Когда я рассказала свой сон отцу, он удивился:

— Знаешь, а ведь это со мной было. Осенью сорок третьего, когда мы стояли в резерве в шести километрах от Кеми. В бараке был клуб запасного полка, вечерами в нем устраивали танцы, играл духовой оркестр. И даже женская рота там была. И я хорошо помню девушку, которая сказала мне эти слова…

Потом как-то странно посмотрел на меня и улыбнулся растерянно:

— Ах ты, мой мистификатор!.. — сказал так, словно старался отогнать наваждение.