Охранник нагнулся к Алексу и… Удар пришелся в кровавое месиво сожженного бока. Животный вой разорвал камеру. Потемкин скрутился в комок, на глаза наплыл туман… туман забытья… Сквозь который послышался голос охранника:
– Будешь верещать – не доживешь до завтра…
Вибрирующий где-то на уровне ультразвука вой был его собственным… Это последнее, что Потемкин понял, когда на его сознание упала спасительная пелена беспамятства.
9
В лицо плеснули воды.
Алекс потянулся. Какой кошмар…Приснится же…
Тут же кольнуло в боку, зашлась пульсирующей болью голова. Юноша медленно открыл глаза и тихо, сквозь зубы, выругался. Вокруг была все та же камера.
– Значит, не сон… – Он ущипнул себя за руку и ойкнул.
Покрывшийся коростой ожог взорвался в руке пламенем.
– Мля-я-я!!!
– Тебе плохо, русский?
Это серб с перебитой ногой. На его лице свежий синяк. Видимо, Потемкин что-то пропустил, пока валялся без сознания.
Боль стала обыденной, тупой, выматывающей. Но нельзя давать ей полной власти над телом – иначе захлестнет всего, растворит, превратит в скулящего зверя… Алекс подтянулся и присел.
– Да, мне плохо… – Он осмотрелся. Ни графина, ни другой емкости. Как же хочется пить… – Ты кто?
Серб выкопал из соломы кувшин с отбитой ручкой и протянул его Потемкину.
Теплая, с каким-то привкусом вода заструилась по глотке. Даже боль на мгновения отступила.
– Спасибо…
Серб кивнул.
– Я – Зоран. Зоран Митич.
Алекс протянул руку. Они обменялись рукопожатиями. Появился хоть кто-то, кого можно отнести к друзьям.
Зоран хотел бы продолжить расспросы, но и у Потемкина накопились свои темы для разговора.
– Где мы? Что это за бандюганы?
Оказалось, что он довольно свободно может изъясняться на сербском. Только со словом «бандиты» вышла легкая заминка.
Митича вопрос застал врасплох.