— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться с просьбой! — а это уже Скоробогатов. Улыбающийся, цветущий, с блеском в глазах. А ведь и не скажешь, что не спал до этого двое суток и лично двенадцать раз водил в атаку «румынцев» на «советские» баррикады. Левая рука покоилась на перевязи — прострелили ладонь. — Офицеры и нижние чины моей части просят вас как Верховного главнокомандующего даровать полку право именоваться Первым Кирилловским полком, а самих себя именовать кирилловцами. Мы почтем это за величайшую честь, ваше высокопревосходительство!

А вот уже и корниловцы… Тьфу, кирилловцы! Интересно, разрешить или нет? Ведь они рисковали своими жизнями ради исполнения его планов, ради его идей и его грез. Но главное, что они проливали кровь за Россию. Да и как не разрешишь таким молодцам? Ведь даже без «высочайшего соизволения» возьмут имя кирилловцев. А все ж таки приятно, особенно для не лишенного тщеславия Кирилла.

— За проявленное мужество, с честью выполненный воинский долг и храбрость, разрешаю! — выдохнул Кирилл.

И пусть Ставка и министры видят, что за ним — сила, пусть и маленькая… Пока — маленькая… Сизов поймал себя на мысли, что думает словно какой-то бандит или атаман.

«Батько Кирилл, а батько Кирилл, забыл, что ты теперь регент? Вся власть — у тебя! — и сам же себе, мысленно, ответил: — До первой революции…»

Сизов-Романов вглядывался в полные задора и решимости лица: кого здесь только не было! Юнкера, только-только узнавшие, что такое первая любовь. Первая морская пехота, сражавшаяся за семью Николая в Царском Селе. Обстрелянные австрийцами, немцами, болгарами и турками «румынцы», не расстававшиеся теперь даже во сне с автоматами Федорова. Латыши, может, и плохо говорившие по-русски, зато сражавшиеся так, что Александр Невский и Суворов смело назвали бы их русскими. Кексгольмцы, не пожалевшие крови и жизни в боях за Петроград.