- Мы не должны наносить ответный удар, хотя можем ответить и ударить сотнями бомб, которые имеем. Удар опустошит планету до такой степени, что не уцелеют даже бактерии, не останется даже травинки и ничто новое уже не сможет вырасти. Мы превратим Землю в мертвый предмет, мертвый навсегда.

Нет, это просто не имеет смысла. Мы не можем этого сделать.

Вы помните песню? Вот это и есть гуманизм. Мы находим его во всех людях. Какая-то болезнь на время превратила других людей в наших врагов, однако, когда сменятся поколения, враги станут друзьями, а друзья врагами. В громаде истории враждебность тех, кто убил нас, ничтожно мала!

Она понизила голос.

- Мы умираем с сознанием, что совершили единственный благородный поступок, который еще можем совершить. Искра жизни по-прежнему сможет тлеть и расти на этой планете. Она будет почти задута и залита, она едва не погаснет, однако уцелеет, если песня говорит правду. Она уцелеет, если мы настолько человечны, чтобы не обращать внимания на то, что искра эта под контролем нашего временного врага. Некоторые... кто-то из его детей выживет, чтобы объединиться с новой расой людей, постепенно выходящей из джунглей и лесов. Может, их ждут десять тысяч лет одичания, а может, человек возродится, пока еще стоят руины.

Она подняла голову, голос ее звенел как колокол.

- Даже если это конец рода людского, - говорила она, - мы не должны лишать шанса другие формы жизни, которые могут возникнуть на нашей планете. Если мы отомстим, не останется ни собаки, ни оленя, ни обезьяны, ни птицы, ни рыбы, ни ящерицы, чтобы нести дальше светильник эволюции. Во имя справедливости: если мы должны уничтожить себя, то пусть выживут формы жизни, существующие вместе с нами. На человечестве и так уже достаточно грехов. Если нам обязательно нужно кого-то уничтожить, ограничимся уничтожением самих себя!

Повышались дрожащие звуки, казалось, играющие ее волосами, как слабый ветерок. Женщина улыбнулась.