– Милосердия прошу! – смиренно прогундел незваный гость. – Вина моя столь же велика, как и раскаяние, гнездящееся в моей эфирной сути.

– О чем это он? – озадаченно спросил Громатейко.

Критик молча пожал плечами.

Инопланетянин покрылся желто-зелеными фасолинами и со всхлипом сообщил:

– Я несчастный ученый из пылевидного скопления, доселе не известного человечеству. Каюсь, именно моя гордыня привела к появлению в достославном Волопаевске того самого Соснищева, коего столь часто упоминали вы сегодня…

– Что-что? – дернулся Сигизмунд.

– Он беглый экспонат моего вивария, – печально признался пришелец. – Неудачная попытка скрещивания таланта и производительности. Суд чести девятиста цивилизаций удовлетворил мою просьбу изъять этот научный брак из вашей среды, что и будет немедленно исполнено. Но как я могу загладить свою вину перед вами лично?

Из всего этого бреда Громатейко понял одно слово и тут же на него отреагировал.

– Как это «изьять»? – рявкнул он, наливаясь кровью. – Вы что, вконец одурели? А пипл?

– Не понял… – растерялся пришелец.

– Я тебя, тупица, спрашиваю, что пипл хавать будет? У меня с Соснищевым двенадцатилетний договор на три романа в год. Просекаешь? Кто убытки возместит?

– Я, – потерянно признался инопланетянин.

Сигизмунд успокоился и принялся что-то прикидывать, но встрепенувшийся Тычиночкин уже пошел в лихую кавалерийскую атаку.

– Дело не только в деньгах! – пронзительно воскликнул он. – А моральные издержки? Я, например, долгое время изучаю феномен популярности Соснищева, влияние его творчества на широкие читательские массы. Вы что предлагаете мне похерить дело своей жизни? А?

– Что же делать? – пришелец окрасился в цвет берлинской лазури. – Ведь моя вина…