Папа с мамой стерегли меня у подъезда. Молча сопроводили до дивана, расспрашивать ни о чем не стали. Я лежал и чувствовал, что они тихонько сидят в соседней комнате, прислушиваясь, переглядываясь и недоумевая, что же такое с их чадом творится. А мне уже и вовсе ничего не хотелось, я уткнулся лицом в пушистый жаркий плед и полетел в розовый туман, в мельтешенье разноцветных пятен, в синий дым...
А потом со мной и вовсе приключилась какая-то ерунда. Чего мне только не казалось в этом полусне-полубреду. Я висел в розовом тумане, вокруг плавали пятнистые шары и беззвучно лопались, натыкаясь на мои руки и ноги. Аоза, настоящая Аоза в костюме Снегурочки грустно улыбалась мне из большущей бутылки, Иванов говорил что-то о наступающем конце света, и вместо рук из рукавов его боксерского халата высовывались зеленые щупальца, а на лбу то появлялся, то исчезал третий глаз. Звезды снежинками сыпались на пустырь, одна горела тревожным и ярким красным светом, как фонарь за воротами после заброшенной шайбы, и лежали на хоккейной площадке, освещенной прожекторами, сухие корявые ветки. Я стремительно вкатывался в зону соперника и ждал паса Нефедыча, а ветки превращались в людей и вставали, выдирались изо льда и со свистом взлетали, растворяясь в черном небе.
Когда розовый туман чуть расступился, возникло встревоженное лицо мамы, потом все вокруг застыло прохладной желтоватой массой, и в ней очутилась Аоза-Снегурочка, но мой папа ударил по бутылке молотком и по стеклу побежали трещины, и появился Володька Большаков, потом наша круглая отличница Люда Боброва, и опять посыпались разноцветные звезды, а мне было жарко под колючим пледом, и белая шубка Аозы превратилась в белый халат незнакомой женщины со строгим лицом. Женщина положила руку мне на лоб и сильно нажала, так что Иванов торопливо смахнул щупальцем со лба третий глаз и щупальце превратилось в обыкновенную человеческую ладонь... Я глотал какую-то кисловатую, пахнущую лекарством жидкость, а потом и вовсе провалился в темноту, где раздражающе ярким фонарем мигала красная звезда, за которой была пустота, одна пустота и больше ничего хорошего.