Мне давали еще какие-то лекарства, делали уколы (не люблю уколов!),

и потом оказалось, что я проспал чуть ли не целую неделю. Мама, конечно, страшно перепугалась и все твердила услышанное от врачихи нелепое слово "синдром", да и папа, хоть и улыбался ободряюще, и подмигивал, но выглядел тоже не очень. Выяснилось, что в своем бреду я рассказал про Ивановых, поэтому вся фантастика была убрана из моего шкафа.

Будто в ней было дело! А вообще я думаю, это их розовый туман сыграл со мной такую штуку.

Еще день мне не позволяли вставать, хотя я чувствовал себя абсолютно здоровым, и когда мама с папой ушли на работу, принялся слоняться по квартире, заново переживая происшедшие события. Потом сидел у окна в своей комнате, смотрел на уходящее к горизонту заснеженное поле и опять чувствовал себя неуютно, как у них. И еще мне было очень грустно. Потом забежал перед школой Володька и принес вместе с другими новостями вот такую невеселую новость: позавчера Аоза сказала нашей классной, что уезжает, а вчера ее уже не было в школе. Володька ушел, а я продолжал сидеть у окна, и на подоконнике передо мной стояла бутылка с грустной Снегурочкой.

Я обнаружил ее утром в нашей лоджии. Снегурочка лежала на снегу

и была совсем-совсем печальной, и я понял, что Аоза вернула подарок и отправилась дальше, в другие спокойные края.

Володька ушел, а я сидел у окна и думал. "Эх, вы, - думал я. - Найдете уютный мирок и будете счастливы, если это можно назвать счастьем, если можно назвать счастьем такую жизнь, когда живешь и когда тебе хорошо, когда спокойно живешь, но знаешь, что где-то очень плохо, что где-то может погибнуть целый мир. Разве можно быть счастливыми, зная об этом?"

Вот так я и думал, и смотрел в окно,и мне хотелось плакать, а Снегурочка грустно смотрела на меня.