Современная наука об этом не знала. А вот Аоза знала. И я знал.

Хотя, в принципе, как изъяснялся мой друг Володька Большаков, мог предположить, что летящий над вечерним пустырем портфель мне просто привиделся. Именно поэтому я и взял в школу грустную Снегурочку.

После уроков наши ринулись громить "шестибэшников", а я пошел в школьный спортзал. Десятиклассники играли в волейбол, наш физкультурник Николай Андреич сидел на специальной лесенке в судейском кресле, переливчато свистел в судейский свисток и объявлял счет, мяч гулко бухал в пол, отскакивая от блока, здоровилы-десятиклассники переругивались, а их девицы визжали на скамейке, хлопали в ладоши, изображая болельщиц-фанаток, и дико закатывали глаза. Я забрался на брусья возле сложенных в углу матов и сделал вид, что тоже умираю от игры. Вообще-то вид можно было и не делать, потому что никто на меня не обратил внимания. А вид я делал потому, что смотрел не на игру, а в затянутое сеткой окно спортзала, за которым было видно окно нашего класса. В классе опять горел свет, и возле горшков с зеленью, украшающих подоконник, стояла Аоза. И что она могла все-таки разглядывать в темном небе нашего микрорайона?

Мяч шлепнулся на маты возле меня и откатился к стене.

- Саша, подкинь! - крикнул Николай Андреич.

Я спрыгнул с брусьев, достал мяч и показал им всем довольно приличную подачу. Девицы, правда, почему-то не захлопали и не завизжали, хотя подал я не хуже их кумиров, но что мне до этих девиц? Между прочим, в школе целых пять шестых классов и далеко не каждого шестиклассника Николай Андреич знает по имени. А меня знает. А вот как зовут этих девиц, я уверен, не знает. Вот так.

Я собрался снова залезть на брусья, но увидел, что Аозы уже нет и свет в классе не горит. Схватив портфель, я бросился в раздевалку. Пальто надел уже на улице и побежал к пустырю. План я обдумал еще вечером, лежа на диване, - и, распахнув дверь сарая, приступил к делу. Взял ведро и направился назад, к одинокому дереву, растущему неподалеку от сарая у самой тропинки. Вынул из портфеля Снегурочку, встал на ведро и повесил бутылку на ветку. Затем вернулся в ставший уже чуть ли не родным сарай, оставил смотровую щель и приготовился.