То есть, конечно, это были рисунки, но воспринимались они как испачканные листки. Я честно старался выбрать какой-нибудь получше, чтобы обнадежить мальчика, но пока ничего не находил. Десять, двадцать, пятьдесят неудачных попыток изобразить человеческое лицо. Цвета на сей раз были подобраны верно, как я учил: «губы красные, волосы коричневые, глаза… пусть будут голубые», не удавались сами черты лица - они были не той формы и то наползали друг на друга, то разбегались по разным углам листа. Собственно, таким и должен быть портрет, написанный ребенком, который в жизни не видел человеческого… да ничего не видел, если разобраться. Это первый рисунок Андрюшки оказался странным исключением. Удивительным исключением. Я погладил мальчика по голове и в сотый уж, наверное, раз подумал с тревогой: «Что же ты такое нарисовал, сынок?»

Андрюшка запрокинул лицо.

- А тот рисунок, позавчерашний, он у вас?

- Конечно. У меня, на самом видном месте.

Я не покривил душой. Лежащий на столе полиэтиленовый пакет было видно с порога. Спрятанный внутри рисунок был с обеих сторон обложен старыми газетами.

- А можно мне его… ну, взять?

- Зачем?

- Не знаю. Но он же почему-то получился, а эти… - мальчик не договорил.

Я вздохнул и посмотрел на часы.

- Давай попозже, хорошо? Вечером. А то я уже опаздываю.

До электрички в самом деле оставалось меньше сорока минут. Времени в обрез, учитывая, что нужно еще взять билеты.

- Остаетесь за старшую, Любовь Николаевна, - улыбнулся я, столкнувшись с доктором в коридоре. - Я постараюсь недолго. Если что, попросите Веронику…

- Справимся, - отмахнулась она. - Не волнуйтесь.

- Вашему зятю что-нибудь передать?

- Да. Передайте, что он… Хотя нет. Привет передавайте.

Зять Любови Николаевны вышел к проходной в распахнутом белом халате поверх джинсов и свитера. Обратился первым:

- Уважаемый! Александр Борисович - вы?