— Сбил — почему не взял?

— А ляд его знает! — Петрович опять сплюнул. — Видно, шел на контрабаса, а эта мелочь кому нужна? Идем, что ль, Евгений Антоныч?

— Идем, — вздохнул Свербицкий. Ему слегка польстило обращение по имени-отчеству вместо обычного «доцент». Он привстал, и в этот момент недалеко от них (полкилометра, не больше) раздались звуки пианино. Играли "собачий вальс". Свербицкий резко распрямился, повернул туда голову и тут же упал задом в мох: Петрович рванул его за шиворот, рявкнув: "Сидеть!"

Он и не пытался встать — сидел, слушал и морщился. Петрович сказал примирительным тоном:

— Поймали, гады. Сдается мне, пора нам назад на кордон. Не сыграть тебе нынче, Антоныч. Эти (он мотнул головой туда, откуда доносились звуки) его до завтрашнего вечера не отпустят, а то и с собой заберут. А и отпустят, так за день раздолбают.

— Уже раздолбали, — сказал Свербицкий. — Фа-диез сбит на четверть тона, остальное не лучше. Нет, Иван Петрович, я обратно не пойду. Это (он махнул рукой) пианино из двадцатого кабинета…

— Второй этаж, налево от лестницы? — уточнил Петрович. — А ты откуда знаешь?

— По звучанию. В консерватории, помнится, было не одно фортепиано…

— Вот что, доцент, — сумрачно сказал Петрович. — О большом рояле из актового зала забудь. Даже если и набредем на след, я вас сразу уведу куда подальше. А то, не дай бог, встретим где-нибудь в кустах.

— Байки я слышал, — сказал Свербицкий, — а что на самом-то деле было?

— Кто знает, что было на самом деле, те уже не расскажут.

Все замолчали, пианино тоже. Потом снова зазвучало: пять нарастающих по высоте нот, затем резкий деревянный стук и тяжелый гул басовых струн. Следом — неразборчивые пьяные выкрики.

— Смерть мышонка, — сказал Серега.