- Оставайся там, где стоишь! - каркнул он. - Не подходи, урод! У меня для тебя ничего нет кроме сыра, вот, возьми. Может, тебе нужно мое мясо, так у меня лишь кожа да кости, но без боя я их не отдам. Уходи! Уходи отсюда!

- Подожди...

Послушник запнулся. Милосердие или хотя бы простая вежливость допускали нарушение обета, если этого требовали обстоятельства; но всякий раз, когда приходилось принимать подобные решения, брат Френсис нервничал.

- Я не урод, добрый простак, - продолжал юноша, употребив вежливое обращение. Он откинул капюшон, чтобы видно было его монашескую стрижку, и протянул свои четки. - Ты знаешь, что это?

Паломник, как приготовившаяся к прыжку кошка, несколько мгновений изучающе смотрел на обожженное солнцем юное лицо послушника. Ошибку старика можно было понять.

Нелепые создания, рыскавшие по пустыням, часто надевали капюшоны, маски или широкие одежды, чтобы скрыть свое уродство. Среди них встречались уроды не только физические, были и такие, что считали путешественников подходящим средством пропитания.

После быстрого и внимательного осмотра паломник распрямился.

- А... Ты из этих. - Он стоял, опираясь на посох, и хмурился.

- Это вон там что. Монастырь Лейбовица? - спросил он, указывая на тесную кучку домов, темневшую далеко на юге.

Брат Френсис вежливо поклонился и утвердительно кивнул.

- Что ты делаешь в этих развалинах?

Юноша подобрал среди камней кусочек мела. Маловероятно, что старик грамотный, но брат Френсис решил попробовать. Простонародные диалекты не имели ни алфавита, ни орфографии, поэтому он нацарапал на плоском большом камне латинские слова:

"Послушание. Уединение. Молчание" и затем пониже написал эти слова на древнеанглийском. И несмотря на большое желание поговорить с кем-нибудь, послушник все же надеялся, что старик поймет надпись и оставит его в одиночестве накануне завершения поста.