Однако эта массивная фигура не пробуждала в Джарльзе ни капли гордости за славу и величие Иерархии. Да и благодарности за великую честь быть избранным стать частичкой этого могучего организма он не испытывал. Напротив, его охватило такое негодование, что стало почти невозможно сдерживать свою ярость, полыхающую алым, под стать цвету рясы, пламенем.

— Шарлсон Нория!

Джарльз опомнился, когда брат Чуман выкрикнул это имя. Ему нужно взглянуть на нее, он не должен быть трусом.

Каждый новоиспеченный священник мучительно переживал неизбежность разрыва с семьей, друзьями, любимой. Впрочем, к Нории это не имело прямого отношения. Джарльз встретился с ней взглядом, но она, казалось, не узнавала его; а ведь он мало изменился с тех пор, если не считать странное одеяние и гладко выбритую голову.

Нория стояла спокойно, скрестив на груди огрубевшие от ткацкой работы руки. Она не заискивала и не нервничала, как многие мужчины. Ее лицо, казавшееся бледным на фоне черных волос, не выражало ничего, но это могло быть и маской, даже более искусственной, чем маска Джарльза. Сто-то неуловимое, то ли манера поводить плечами, то ли затаенная в глубине зеленоватых глаз одержимость, остудило его гнев, и сердце охватила тоска.

— Моя маленькая дочь Нория! — заворковал Чуман. — у меня для тебя хорошие новости. Тебе оказана великая честь. В течение шести месяцев ты будешь служить в Святилище.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Это слишком большая честь для меня. Такая работа не для простой ткачихи. Я недостойна ее.

— Это верно, — немного подумав, ответил Чуман, подергивая головой, возвышающейся над его жестким воротником. — Но Иерархия может возвысить любого по своему желанию, даже из самых низов. Радуйся, дочь моя, радуйся!

— Я недостойна. Я чувствую это сердцем. Это не для меня. Я не могу.

— Не можешь, дочь моя? — мгновенно голос Чумана стал раздраженным. — Ты хочешь сказать «не будешь»?