Нория едва заметно кивнула. Стоящие возле ее люди перестали шушукаться, и их глаза расширились от удивления. Брат Чуман надул пухлые губы и начал шумно перебирать списки, нервно сжимая их руками в красных перчатках.
— Ты понимаешь что говоришь, дочь моя? Ты противишься Иерархии, которая служит Великому Богу!
— Я чувствую сердцем, что недостойна. Я не могу! — на этот раз она сказала еще уверенней. Джарльз снова почувствовал, как внутри него полыхает огонь. Брат Чуман встал со скамейки, где сидел вместе с Джарльзом.
— Ни один смертный не может подвергнуть сомнению решение Иерархии, ибо Иерархия права всегда! Я вижу здесь нечто большее, чем простое упрямство или даже неповиновение. Я знаю тех, кто боится войти в Святилище, даже когда им приказывают! Это колдуны!
Выкрикнув эту тираду, брат Чуман ударил себя ладонью в грудь, и его алая ряса мгновенно округлилась, как воздушный шар, колыхаясь уже на расстоянии вытянутой руки. Чуман напоминал сейчас чудовищно раздувшегося алого голубя. Над его головой светился фиолетовый нимб.
Лица простолюдинов побледнели от страха. Нория слабо улыбнулась и устремила на Чумана пронзительный взгляд своих зеленых глаз.
— В этом легко убедиться! — торжествовал маленький священник. Он резко шагнул вперед и дотронулся перчаткой до ее плеча. Джарльз заметил, как Нория прикусила губу от боли. Алая перчатка опускалась все ниже, распарывая холщовую ткань, обнажая плечо, на котором виднелись три отметины. Одна из них сразу стала пунцовой, другие краснели на глазах. Чуман колебался несколько мгновений, озадаченно уставясь на них, а затем, взяв себя в руки, закричал громовым голосом:
— Вот доказательство! Колдовские метки!
Джарльз вскочил на ноги. Ненависть переполнила его до такой степени, что он почувствовал приступ тошноты. Ряса сдавливала тело, словно он очутился в ванне с расплавленным воском. Краем глаза Джарльз увидел сияющий над своей головой ореол. Размахнувшись, он ударил Чумана по шее и, хотя ему показалось, что удар не достиг цели, толстяк опрокинулся навзничь, дважды перекувырнувшись. Надутая, словно резиновый мяч, ряса смягчила удар о землю.