Тут меня Джимми локтем пихает в бок: «Давай, — говорит, — тоже пойдем потанцуем?» — и туда, к костру, рванул! Я его, ясное дело, хватаю за шкирку и тащу назад: «С ума, что ли, сошёл, — говорю. — Перепугаешь их всех!» Тут он и вовсе сбрендил. «А что, — говорит, — это идея. Давай их испугаем! А то нынче молодежь наглая пошла, никакого, понимаешь, уважения к старшим нет. А? У меня и простыни две с собой есть…» Я только фыркнул. «И когда ж ты, — говорю, — Джимми, остепенишься! Ведь тебе в твои-то годы сидеть бы спокойно я не рыпаться, пока тебе все кости не переломали…» Да только впустую я это говорил — он уж на себя простыню напялил и как был, со спиннингом в руках, к костру всыпал. Ну, думаю, пропал Джимми! Поразмыслил я, значит, минутку, да тоже накинул простыню на голову, нашёл дырки для глаз (у Джимми все простыни — с дырками для глаз) и следом за Джимми побежал. В последний момент его нагнал, когда он уже из-за кустов собирался выпрыгнуть и даже рот уже раскрыл, чтобы, значит, завыть что-нибудь этакое, от чего кровь стынет, своим визгливым фальцетом. Я его по спине похлопал — давай, мол, грянем вместе, хором.

И грянули!.. Вы бы это видели! Неподражаемый эффект: я рычу хриплым басом, Джимми подвывает, оба в развевающихся белых саванах… Ну, сравнительно, конечно, белых — когда это у Джимми было чистое бельё?.. Все эти ведьмочки и чертенята так и сиганули по кустам.

Однако ж через какую-то минуту ребята стали приходить в себя, и хотя Джимми все еще продолжал размахивать в воздухе руками и завывать, я смотрю — никто уже нас не боится. Ей-богу, обидно стало до глубины души! Стараешься, стараешься, а тут к тебе никакого уважения! Куда там! Обступили кругом, посмеиваются, глядя на Джимми. Я его локтем пихнул — мол, заткнись, балбес! Но он, видно, уже и сам понял, что зря старается, и свои пассы прекратил. Слышу, молодежь перешёптывается — кто мы такие? Джимми тоже услышал — возьми да и ляпни: «Я, — говорит, — Джимми Красавчик, а это, — на меня пальцем кажет, — Тощий Гарри Хокер».