Зря, конечно, сморозил — особой популярностью ни он, ни я в деревне не пользовались. Ну, все, думаю, намнут сейчас бока! Ан нет, те только ржут — смешная, дескать, шутка! Один, этакий жлобоватый, ряженый то ли под черта, то ли под рогоносца, говорит: «Ладно, не хотите имена называть — как хотите, все равно, узнаем» — и к костру подался, а за ним и все остальные опять танцевать пошли. Я на Джимми глянул — стоит понурый, словно в воду опущенный. «Нет, — говорит, — это что же творится-то, а? Ни уважения тебе, ни страха — это что ж дальше-то будет? То ли дело было лет десять назад…» Я его по плечу потрепал: «Ладно тебе, — говорю, — чего расстраиваться-то? Какие твои годы! Доживешь ещё до лучших времен! Давай-ка лучше найдем свои удочки и пойдем куда-нибудь посидим, порыбачим тихонько…» Но этот упрямец, видно, решил дело до конца довести. «Чтоб я, Красавчик Джимми, бросил начатое!? Никогда!» Поправил на себе простыню и поперся к костру.

Лет сорок-пятьдесят назад мне такие ночные танцы у костра ещё пришлись бы по вкусу. Но что может делать семидесятилетний хрыч в компании подростков? Однако оставлять Джимми одного я не решился — накуролесит чего-нибудь, кто кроме меня за него вступится? И я тоже встал в круг танцующих. Поплясал этак минут десять, чувствую — кости ломит, а Джимми хоть бы хны — костями гремит, но скачет, словно козёл. Я к нему подобрался: «Сматываться, — говорю, — надо, а то я так долго не протяну, совсем развалюсь». Он кивнул и говорит: «Ладно, сейчас я их в последний раз пугну, и уж тогда со спокойной душой домой пойдём».

И надо ж такому случиться! Только этот дурень набрал воздуха в легкие, чтобы взвыть пострашнее, как что-то ему под ноги попалось, и он со всего размаху шлёпнулся на землю и в своей простыне запутался. Лежит, барахтается, ругается на чем свет стоит, а вокруг молодёжь со смеху покатывайся — ну, думаю, дружище Джимми, напугал ты их!