Перед душем, пивом и постелью я наклеил на стену у изголовья семь или восемь первых газетных полос — вдруг проснусь ночью и захочется напрячь мозги.

Все фамилии, фотографии, крупные и мелкие заголовки, сохраненные по загадочным и не столь загадочным причинам.

— Чтоб мне провалиться! — фыркнул у меня за спиной Крамли. — Собрался ломать голову над новостями, которые превратились в пшик, едва успев выйти из печати?

— Где-нибудь к утру они не иначе как отвалятся от стены, скользнут мне под веки и засядут в вязком, творческом отделе мозга.

— Творческий отдел! Японское бусидо! Американская мура! Думаешь, когда это старье съедет, как твоя крыша, оно куда-то двинется?

— Почему бы и нет? Если хочешь выдать, сначала нужно в себя вобрать.

— Подожди, пока я это прикончу. — Крамли выпил пиво. — Ляжешь с дикобразами, встанешь с пандами? — Он кивнул в сторону многочисленных фотоснимков, фамилий, жизней. — Констанция там где-нибудь есть?

— Не на виду.

— Отправляйся в душ. Я посторожу некрологи. Если они шевельнутся, я заору. А не хлебнуть ли нам напоследок «Маргариты»

— Я уж не ждал, что ты предложишь.

ГЛАВА 14

Нас ждал собор Святой Вибианы. В центре Лос-Анджелеса. Скид-роу.

— Видел когда-нибудь У. К. Филдза

— Раттиган, — сказал я. — Думал, я ее знаю.

— Черт. — Крамли улыбнулся краешком губ. — Да никого ты не знаешь. Ты поросенка от ваксы не отличишь, куда тебе написать великий американский роман. Навоображаешь личность, где ее и близко не лежало, вот и прут из-под пера волшебные принцы и добродетельные молочницы. Правда, большинство писателей и этого не умеет, так что твоя тягомотина сходит на безрыбье. А собачье дерьмо пусть реалисты подбирают.

Я молчал.

— Знаешь, в чем твоя беда? — рявкнул Крамли, но тут же смягчил тон. — Ты любишь людей, которые этого не заслуживают.