— Она катится в пропасть.

— Смотрите, как бы она не увлекла за собою и вас. Мне стыдно это говорить. В детстве она выкатилась на роликах на середину улицы и остановилась среди машин — ради смеха.

Он уставил на меня пристальный, светящийся взгляд.

— Только почему я вам об этом рассказываю?

— Это мое лицо.

— Что-что?

— Лицо. Я гляделся в зеркало, но поймать себя не сумел. Выражение непрерывно меняется, не уловишь. Прямо-таки смесь младенца Иисуса и Чингисхана. У друзей ум за разум заходит.

Это помогло священнику немного расслабиться.

— Idiot savant,

— Почти что. У школьных задир от одного моего вида чесались кулаки. Но вы что-то говорили?

— Разве? Ах, да если та крикунья была Констанцией — голос как будто был не ее, — она отдала мне распоряжения. Представляете, священнику — распоряжения! Назначила срок. Сказала, что вернется через двадцать четыре часа. Я должен буду простить ей все прегрешения, безвозвратно и окончательно. Словно в моей власти выдать такое оптовое отпущение. Я сказал, она должна простить себя сама и просить других о прощении. Бог любит тебя. Ничего подобного, ответила она. И сгинула.

— Она и вправду вернется?

— С двумя голубками на плечах или с громом и молнией.

Отец Раттиган проводил меня к порталу собора.

— А как она выглядит?

— Как сирена, что заманивает в пучину обреченных мореходов.

— А вы — бедный обреченный мореход?

— Нет, я просто человек, который пишет о жителях Марса, отче.

— Надеюсь, они счастливее, чем мы. Погодите! Бог мой, она еще кое-что сказала. Что вступает в новую церковь. И может, больше не станет мне докучать.

— Что за церковь, отче?

— Китайская. Китайская и Граумана. Церковь, ну да!

— Для многих это и есть церковь. Вы там бывали?

— Смотрел «Царя царей».