Именно в эту пору зарождаются тайны, зреют приключения. Никак не на рассвете. Все затаивают дыхание, чтобы не упустить темноту, сберечь ужас, удержать на привязи тени.
А значит, наша встреча с Крамли на песке перед белой арабской крепостью, то есть прибрежным домом Раттиган, состоявшаяся, когда темные волны бились о еще более темный берег, пришлась на самый правильный час. Мы приблизились и заглянули внутрь.
Все двери по-прежнему стояли распахнутые, внутри горел яркий свет, и пианола с пробитой на валике в 1928 году мелодией Гершвина
Я открыл рот — извиниться перед Крамли, что зря его позвал.
— Лакай свое пойло и заткнись. — Крамли сунул мне пиво.
— Так вот, — продолжил он, — какого черта все это значит? — Он перелистал личную Книжку мертвых, принадлежащую Раттиган. — Тут, тут и вот тут.
Он указывал на полдюжины фамилий в красных кружках и с глубоко вдавленными, свежими крестиками.
— Констанция предположила, и я тоже, что люди, чьи фамилии помечены, пока живы, но, возможно, скоро умрут. А ты как думаешь?
— Никак, — отозвался Крамли. — Развлекайся сам. Я намылился в конце недели в Йосемитскую долину, а тут являешься ты, вроде кинопродюсера, сценарии ему слишком пресные, надо бы там-сям уксусу подбавить. Не сбежать ли мне туда прямо сейчас, а то ты глядишь зайцем, который что-то учуял.
— Имей терпение. — Я увидел, что он поворачивается к двери. — Тебе не хочется разведать, кто из этих помеченных до сих пор живет и здравствует, а кто дал дубаря?