- Она не пойдет туда. Она пойдет другой дорогой - а там мрак… огонь и мрак…

- Нет! У каждой души есть надежда на спасение, старик! До последнего мига, до последнего дыхания.

- Ты хороший человек, чужак. Ты ее жалеешь. Ты добрый. Но почему дагор пришел сюда?

- Что?

- Что ты такого сотворил, слуга чужого бога, что дагор прошел через болота, через гнилые леса, прошел, чтобы найти тебя?

Старик глядел на священника полупрозрачными бельмами. Отец Игнасио сидел, прижимая к груди пахнущий плесенью требник, и ладони его были черны от сажи.

Не так-то просто срезать себе посох в лесу, где все криво, где деревья, переплетаясь, душат друг друга так, что и не разберешь, где чья ветка. Он раздвигал гибкие плети, свисающие с ветвей густой зеленой бахромой, и цветы, которыми они были увенчаны, касались его лица полуоткрытыми влажными ртами, мясистыми губами - алыми, желтыми, розовыми. Мэри шла рядом, опустив глаза - на косынке грязные разводы, нехитрые пожитки за спиной. Юноша поддерживал ее под локоть. Идти и впрямь было трудно: почва напиталась водой, которая проступала сквозь нее при каждом шаге, башнями и пагодами прорастали причудливые грибы. Бледный мох распадался на легкие хлопья от прикосновения посоха.

Лучше бы этот Арчи держался подальше от девушки, но она едва стоит на ногах. Аттертону и так тяжело - щадя остальных, он нагрузил на себя большую часть пожитков. Получился весьма внушительный тюк - этот человек воистину двужильный. У Томпсона груз поменьше, наверное, так и было задумано. Ведь он, рыскавший по сторонам с карабином наперевес - единственная их защита.

«Большие кошки, - думал отец Игнасио, - большие кошки прыгают сверху, они бьют лапой сюда, в шейные позвонки, они по-своему милосердны, это быстрая смерть. И кто разглядит пятнистую шкуру в этой игре теней и света? Или змею, обвившую ветку?»

Он горько усмехнулся: змеи, леопарды! Простые, бесхитростные души, Божьи твари, выполняющие Божью волю. Он, отец Игнасио, вполне готов был, уподобившись святому Франциску, сказать: «Брат мой, волк!». И с каким бы тихим удовлетворением встретил он сестру свою смерть. Но мог бы он сейчас сказать о человеке: «Брат мой»?