За спиной смачно лязгнули засовы. Как из студеного предбанника в раскаленную парную — из лютых коридорных сквозняков в колышущееся потное марево простой «хаты».

Он сделал первый шаг от двери. К повернувшимся в его сторону рожам. Сделал второй шаг по этой выдрючной выставке достижений народного хозяйства…

Сергей двинул курсом на окно, переступая, обходя, протискиваясь, нагибаясь перед развешанным сырым шмотьем. Его, как водится, разглядывали: кто таков, из каких будет, не свиданькались ли где, не слыхали ли про таковского от людей, на какую статью тянут, как в хату входит, как держится, чего делать станет?

Сергей добрался до дальней стены. По зарешеченному «телевизору» показывали кусок неба, огрызок воли. На шконках слева и справа на красных местах, вдали от вертухайского глазка, поближе к свежему воздуху парились те, среди которых Шрам мог обнаружить корешков. Мог — он провел взглядом по небритым фасам и профилям — но ни фига похожего. Странно, такая людная хата, и никто его не признал, и он — никого. Не среди мужиков, ясное дело, а на воровской половине.

Справа храпели, слева шелестели «картинками». Резались в буру. Пришманивало слегонца анашой. Причем, казахстанской, а не краснодарской. Не патриотично.

— Здорово, люди, — Шрам смотрел на играющих. Смотрел и крепко не нравились они ему. По виду — бакланы, сявки, дешевка подзаборная. И они хату держат? Не сыскалось никого посерьезней? Куда матушка Россия катится?

— Во, гляди, — здоровый лоб с боксерским хрюкалом, типичный бычок рынка районного значения, шлепнув картой по складывающейся на синем одеяле взятке, поднял на Сергея оловянные глаза. — Впихивают и впихивают. Чтоб мы тут совсем задохлись.

— Сыграть хочешь? — спросил, даже не взглянув на подошедшего, смуглый, с залысиной, рожей смахивающий на молдаванина. — Есть чего поставить?