– Вешают обнос хаты, клепают на невинного человека. Сватают, суки, еще десяток эпизодов. Ментам же охота глухари свои позакрывать, на мне погоны заработать. – Панас заговорщицки подмигнул, мол, тебе ли не понять, что так оно и обстоит по правде, есть чем похвастаться. – Ты-то в Питере осел?

– Под городом.

За их беседой искоса наблюдали обитатели камеры, перешептывались, обсуждая происшествие и перемены. Хата задумана на двадцать арестантиков, но корячилось в ней сейчас не меньше полусотни. Бодрствующая смена горбилась на краях шконок возле мослов спяших, на корточках в проходе и у стен. Курили, переговаривались, кто-то мусолил глазами газету, кто-то игрался с ниточкой, тренируя незатейливый фокус, кто-то дремал, сидя на полу, сложив цапки на коленках и опустив на них череп. Худой мужик в рваной майке, склонившись над ржавым рукомойником, чистил зубы.

– Я, вишь, в Питер на экскурсию приехал. Дай, думаю, в Эрмитаж чин-чинарем схожу, по Невскому пофланирую, а меня хвать – и в крытку. По роже срисовата, что ходивший, как не взять? На ком еще план выполнишь, как не на нашем брате. – Панас таки запырхал в кулак долго и натужно.

– Ты с мужиками обитаешься? – прервал Сергей эти биографические излияния. – Не должен бы…

Улыбку стерло с лица доходяги. Панас небось и болтал, чтобы уйти от этой темы. Но не уйдешь…

– Ты, Шрам, гляжу, авторитетный стал, – не спросил, а признал Панас. – И авторитет блюдешь. А я, вишь, подыхаю. Силы нет со всем. Да и вообще… – Панас добил папиросу, отправил окурок в пустую пачку, что держал в руках заместо пепельницы. – Все равно как-то уже… Погляди на меня. Сюда сел огурцом. Щекастый был, на бульбе отожравшийся. Это я здесь гаснуть начал. – Его вздох опять заполнили хрипы, словно мять руками пакет поп-корна. – Нет сил свое право зубами выгрызать.