Боксер же сидел на полу, прислонившись к прутьям шконки, тряс башкой и утирал кровоточаший шнобель. Одну ладонь он держал горстью – в отхаркнутом туда кровяном сгустке белели обломки зуба.

– Обзовись, – потребовал от него Сергей, швыряя надоевшую карточную колоду на прежнее место.

– Шрам! – Отодвинув плечом мужиков, из-за спин выбрался длинный и худой до «шкелетоподобия» человек. На желтом, как старая газета, лице под черными впадинами глаз растягивала впалые щеки редкозубая улыбка.

Сергей прищурился. Что-то знакомое… Потом воскликнул, не скрывая удивления:

– Панас?!

Поднялся навстречу. («Игарка, шестой отряд, как раз перед моим рывком Панас пристроился хлеборезом, ему оставался год с небольшим, в какого ж, однако, он доходягу превратился».) Освобождая старому знакомому проход, брезгливо ткнул боксера носком кроссовки:

– Пшел отсюда! Дальше лампы на эту сторону не рыпаться. Откликаться будешь на Боксера.

От Сергея не ушло, что при возгласе «Шрам!» Боксер вздрогнул – выходит, наслышан бычок. Оно и немудрено, какой бы тот ни был шестеркой, а среди братвы крутится, базары слушает, имена запоминает. Значит, без лишних дебатов проссыт, как был не прав и что отсюда следует.

Так и есть, без дополнительных же разъяснений Боксер, покачиваясь и придерживая себя за стойки шконок, потащился на новое место. Сергей обменялся с Панасом рукопожатиями.

– Садись, – показал на место рядом с собой. – Давно паришься?

– Да полгода. – Панас был рад встрече и продолжал улыбаться, но улыбка смотрелась на его недужном лице шелковой заплатой на лохмотьях.

– И много вешают?

– Пятерку клеят.

Панас извлек из загвозданных штанов «Беломорканал», засмолил. Шраму почему-то привиделось, как при каждой затяжке расползаются по швам растрескавшиеся, прокопченные легкие этого доходяги, как «беломорный» дым выдувает из кожи пергаментного цвета последние здоровые клетки.