Скоро пройдет». Не хватает мне смелости сказать ей сейчас, да и не хочу видеть, как будет она убиваться. А Пенка, если что, обратно ее выведет. Мутант она, понятно, но человечнее многих людей будет. Только бы она моей девчонке не проболталась, что «рана плохо, плохо совсем», как вчера сказала мне. И, что самое паршивое, вспомни, Лунь, сколько находил ты «душ» в болотцах за Янтарем? Хоть одну для себя оставил? Нет. Хип надыбала «кусок мяса» еще до того, как ты крышей повредился. Сохранили ценнейшую штуковину Зоны специально для такого вот случая? Естественно, продали, причем ты сам же и сторговал Барину, Зона ему пухом. А как бы оно сейчас пригодилось. Эх… если бы, да кабы. А до тех мест, где «куски мяса» и «души» попадаются, нам и за неделю не дойти. Тем более со сталкером, что «чернушку» подцепил… а ее только один человек во всей Зоне лечить умел. Если человек он был… и галлюцинации уже пошли — да, говорили сталкеры, что жутко травится организм во время этой стремительной, как лесной пожар, гангрены Зоны. И чудилось мне, что не в порядке не только рука, но и тяжело, глухо саднит в груди, как странно похрипывает при ходьбе за ребрами, а «Кольчуга» стала жесткой и неудобной, как древесная кора, почему-то намертво прилипшая к коже. Галлюцинации накатывали тяжелыми, мутными волнами, и в такие моменты я старался не смотреть на Хип. Не знаю почему, но ее лицо становилось землисто-серым, в темных пятнах, и особенно страшно выглядели губы — синевато-белые, бескровные, запекшиеся. И прядь, всегда выбивавшаяся из короткой косы, была не светло-русой, а почти черной, плотной, свисавшей обрывком толстой грязной веревки. Но когда галлюцинации становились особенно невыносимыми, оборачивалась Пенка, ее громадный черный глаз разом убирал жуткие видения и даже как будто облегчал боль.

— Идем, сталкеры. Надо идти. Уже скоро будет Монолит, — повторила она знакомую уже фразу и вела нас дальше, а Хип, снова становящаяся привычной, живой, спросила, мягко коснувшись руки: