За дверью стоял Леха Баптист, приехавший несколько дней назад из Краснодара и принимаемый Завгородневым по законам фэновского гостеприимства, когда разносолов не готовят, но делят с гостем последнюю пачку овсянки, а все свободные деньги уходят на бухаловку, которой сопровождаются вечерние и ночные культурные разговоры.

Лехе было чуть за тридцать, он был невысоким и кудощавым, с внимательными карими глазами, этакая смесь жулика, фантазера и бабского угодника. В последнем Леха преуспевал, потому и звали его Баптистом; не за приверженность к баптизму, наоборот, сознание Лехи тяготело к индуистским божествам. Баптистом его прозвали за способность тискать баб в любых количествах и в любых, пусть даже антисанитарных условиях. Женщины вокруг Лехи кружились мотыльками, котя при виде его маслянисто и ласково поблескивающих глазок было ясно, что такой поматросит и обязательно бросит. Волосы у Лехи были крашеными и оттого пегими, а нижнюю часть лица обрамляла такая же пегая реденькая бороденка. Поселившись у Завгороднева, Леха Баптист половину первого дня обживался, вторую половину восстанавливал прежние связи с волгоградскими женщинами, а весь последующий день заводил сзязи новые, причем активное участие в налаживании таких связей играли прежние знакомые Лехи. Потом два дня его не было, и где его носило знали только два древних божества - Вакх и Афродита, но они жили в солнечной Греции, а это было слишком далеко, чтобы расспрашивать их об этом.

Явившийся Леха Баптист был усталым и даже можно сказать изможденным, но это была сладкая усталость человека, тратившего силы на получение собственного удовольствия. В том, что такое удовольствие было получено, сомневаться не прикодилось, уж больно самодовольно и медвяно поблескивали его сытые и умиротворенные глазки.