- Нашли простачков! Цепью, что ли, читателя там у вас к книге приковывают?

- Почему? Что ты! Яркость сюжета, необычность обстановки, строй слов... Да и само то, что это про тебя ведь написано!.. Чем талантливей автор, тем шире читательский круг.

Экран опять осветился. На нем был все тот же экспериментальный зал Всепланетного исторического института. Но теперь из всех ячеек на полу, в стенах, в потолке вырывался огонь. Его струи вышвыривали черные глыбы, странно измятые, распухавшие на лету, и тот же парень (это был все он, Федор Зубцов!) взмахами правой руки испепелял их, потому что при каждом движении из его ладони вылетал белый луч.

Черных глыб становилось все больше. Они заполняли экран. Уже не было видно парня, и только луч света, сжатый до лепестка, веером разделившийся на несколько стрел, то тут, то там вспыхивал, не уступал всего пространства этой теснящей его темноте.

Экран погас.

У Зубцова на глазах были слезы. От столь непривычного для себя дела он едва не выругался. И суть заключалась вовсе не в том, что это "он" там, на экране, оказался зажат темнотой. С никогда не бывалой прежде яркостью ему вдруг вспомнилось то, как прошлой осенью на 463-й скважине ударил фонтан, и вспыхнул пожар, и вся их бригада ринулась укрощать эту стихию, а сам он получил приказ во что бы то ни стало отстоять нефтехранилища. (Взорвись они - не спасся б никто.) В его распоряжении была только струя воды из пожарной кишки.

Огонь обступал не только с боков, но и сзади. Пришлось почти по грудь войти в ледяную воду. Дело он сделал, но из озера его потом выносили: мускулы ног, рук, спины онемели от холода. Уже не надеялись, что вообще удастся спасти. Боялись, что остановится сердце.

Наконец он сумел проглотить подкатившийся к горлу комок и произнес:

- Здорово. Тяжелая у вас, братцы, работа.

- Ты знаешь... - Дарима Тон прижалась к нему плечом. Подумать так над своею жизнью - и право, и счастье. Хорошая книга переворачивает судьбу.