— Иностранец! — всегда восклицала она, стоило ему уйти. — Такое чудесное сукно вывозит из страны!

Отец однажды рискнул заметить:

— Он лишь делает то, за что ему платят.

— О! Будьте уверены, Бэкмэйкеры не дадут иностранцев в обиду! Что отец, что сын. Дай вам волю, то-то ворье разгуляется!

Таков был первый услышанный мною намек на позор дедушки Бэкмэйкера. Портрету этого предка не было места в доме — и уж подавно над

камином. И дело заключалось не только в том, что отец моего отца по рождению был иностранцем — нет, он сам по себе был темной личностью; он продолжал верить в те идеи, за которые сражался дед Ходжинс, даже когда жизнь доказала их несостоятельность. Уж не помню, как мне стало известно, что дедушка Бэкмэйкер там и сям ораторствовал за равные права для негров или против повальных судов Линча, столь распространившихся на Севере и столь контрастировавших с мягким обращением, которым пользовались черные лишенцы в Конфедерации. Откуда дедушку только не прогоняли — тоже не помню, как я это узнал — прежде чем ему удалось осесть в Уоппингер-Фоллз, но и тут до самой его смерти люди злобно ворчали у него за спиной: «Грязный аболиционист!» — представляете, какая чудовищная брань? Доподлинно знаю лишь: вследствие всех этих прегрешений дедушки отец мой, кроткий работящий маленький хлопотун, был совершенно под башмаком у моей матери; она ни на минуту не давала ему забыть, что один Ходжинс или Маккормик стоит сотни Бэкмэйкеров.

Наверняка я был у матери бельмом в глазу. Во мне не обнаруживалось и намека на ходжинсовскую хватку, столь присущую ей самой — явно ведь только благодаря матери мы все сохраняли нашу, пусть и хрупкую, свободу. Да что хватка — у меня даже руки были не тем концом приставлены; дом разваливался, все время требовалось то одно, то другое, а от меня не было никакого проку.