Если, скажем, мать велела мне как-то закрепить разболтавшиеся доски восточной стены — я, едва взявшись за молоток, бил себя по пальцам. Стоило мне помотыжить огород, бесценные овощи погибали все без исключения, только сорняки оставались в целости-сохранности. Вот сгребать зимой снег я мог с невероятной скоростью, потому что был силен и вынослив — но любая работа, требовавшая ловкости, оставалась для меня непостижимым таинством. Кое-как я еще справлялся с упряжью нашей кобылы Бесси и мог запрячь ее в повозку, когда отец собирался в Поукипси; но если я брался помочь ему в поле либо в кузне, боюсь, все мои честные старания лишь до крайности раздражали этого мягкого человека. Раньше или позже он бросал поводья тянущей плуг кобылы или опускал молот на наковальню и мрачно произносил:

— А посмотри-ка, Ходж, не надо ли помочь матери? Здесь ты только путаешься под ногами.

Лишь одним я мог набрать очки и хоть как-то потешить мать: я выучился грамоте очень рано и даже изрядно в этом преуспел. Но и тут не все было слава Богу; мать смотрела на грамотность как на нечто, выделяющее Ходжинсов и Маккормиков из вынужденной подписываться крестиками серой массы, как на качество, полезное в деле, способное неким образом вывести когда-нибудь из нищеты. Я же считал, что чтение ценно само по себе, а такой взгляд, похоже, напоминал ей бесхребетность моего отца или антиобщественное поведение дедушки Бэкмэйкера.

— Пора определяться, Ходж, — то и дело вдалбливала она мне. — Мир ты не переделаешь, — это был явный намек на дедушку Бэкмэйкера, — но, если постараться, и в этом мире можно что-то сделать. Всегда есть выход.

При всем том она не одобряла лотерей, на которые столь многие уповали как на последний способ избавиться от нищеты или контрактной кабалы. Тут они с отцом были единодушны; оба верили в упорный труд, а не в счастливый случай.