- Здоров, товарищ прапорщик! - рявкнул в прихожей густой мужской баритон. - Гостей принимаешь?

- А еще громче орать не слабо? Серега, ты б хоть предупредил, блин!

- А че, не вовремя? Я-то думал - пятница, посидим вдвоем...

- Втроем... Да ты морду Куриной попой не скручивай. Марина у меня.

- Что еще за Марина такая? - Вопрос прозвучал не без интереса.

- Пойдем познакомлю. Сапоги только разуй...

...Некоторые из этих песен Марина припоминала - в студенческие времена их пели у костра на картошке, на тех немногочисленных вечеринках, куда ее приглашали. Кое-что слышала потом на стареньком магнитофоне, который в качестве приданого притащил из родительского дома ее бывший Жолнерович. Другие песни были ей незнакомы - тревожные, с надрывным подтекстом, с не вполне понятными реалиями, географическими и военными. Горы, песок, кровь... Захмелевшая и завороженная, Марина слушала с каким-то неясным томлением, в глазах ее появился блеск.

Играл Серега Павлов бесхитростно, на трех аккордах, и не всегда попадал голосом в мелодию, но это не имело ровным счетом никакого значения. И дело было не только в опьянении, хотя Ладина бутылка давно уже опустела, да и в принесенной Серегой литровке оставалась едва ли половина. Было в этом не по годам взрослом мужике что-то необъяснимо притягательное и одновременно пугающее. Этот теплый, подсасывающий страшок вселяло в Марину не грубоватое открытое лицо с удлиненным подбородком, увенчанное жесткой щеткой африканских кудряшек, которые так хотелось погладить, а взгляд, иногда проступающий на этом лице, - какой-то колючий, безжалостный, волчий...

Лада тихо подпевала, но больше молчала, курила одну за другой, отвернув лицо к окну.

- В бой идут сегодня дембеля... - допел Серега, как-то странно всхрапнул и, решительно отставив гитару к стене, налил себе полстакана.

- Я сейчас, - чужим голосом произнесла Лада и вышла.