— Итак, — сказал он, — пришло время и чарке этого вина. Пререкания с консулами вызывают жажду. — Он подошел к маленькому столику, налил себе большой бокал и, перед тем, как повернуться к ним лицом, сделал глоток.

На широком лице Сорена сохранялось презрительное выражение. Ланарвилис сидела спокойно, скрестив на коленях руки, но с годами Грациллоний научился прочитывать печаль на ее лице. Он стоял только потому, что, даже приняв горячую ванну, чувствовал слишком сильное напряжение, чтобы расслабиться и сесть. Свет от свечей отбрасывал многочисленные тени, и казалось, что он стоял дальше, чем было на самом деле, потому что сумерки заполнили комнату и затуманили пасторальные фрески, словно отрицая возможность умиротворения.

— Позвольте говорить откровенно, — начал он. — Понятно, что я хотел бы склонить вас на свою сторону, чтобы завтра вы поддержали меня. После сегодняшней дискуссии вам это будет нелегко, поэтому я беру с вас слово, что о тех вещах, которые я собираюсь вам поведать, вы не расскажете никому.

— С чего это мы должны обещать? — спросил Сорен.

— Наберись терпения, — мягко попросила Ланарвилис. — Но прежде чем выдавать нам информацию, может, сначала скажешь, чего она касается? — обратилась королева к Грациллонию.

— У меня больше нет оснований верить, что варвары отступают, через несколько лет нас ждет нашествие. Уже в этом году в месяц Лигера напавшие с моря саксы заняли Корвилон. Они привозят с родины свой народ…

— Знаю, — огрызнулся Сорен, — а еще лаэты.

— И франки в Арморике, — ответил Грациллоний. — У Рима не было выбора. Я упомянул об этом, чтобы вы попробовали оценить последствия переселения. Но новости есть и похуже. Я прошу вас молчать, ведь если станет известно, из каких источников я черпаю сведения, для моих осведомителей это может оказаться роковым.