— На хер мне твоя жалость. У меня все отлично, себя пожалей. Рассуждаешь о помойке, а сама в ней по уши. Живешь в клоаке, дождешься, что на иглу посадят или по кругу пустят. — Настроение стремительно портилось. Начало подташнивать и знобить — верные признаки приближающейся ломки. — Ладно, забей. Как у тебя с баблом?

— Нету. Правда, нету, — она виновато развела руками плечами.

Мог бы и не спрашивать: при бабле не стала бы жевать протухшую кашу.

Мелькнула мысль: а ведь найдись нормальный мужик — не наркош, не уголовник — возьми ее к себе или сними квартиру, так она бы и себя кормила, и его, и мамочке еще посылала. С ее-то талантищем. А может, она сама на это надеется? Совсем смешно, если на меня рассчитывает — в качестве такого вот мужика. Я хмыкнул.

— Чего смеешься?

— Смешинка в зубах застряла. Нету так нету. Тогда натягиваю смокинг и линяю.

Не люблю выглядеть совсем уж бомжом, потому на приведение себя в порядок потратил рекордно долгое время — аж целых двадцать минут. Даже побрился ржавым станком, найденным в ванной. Итог: колотун наполовину срезан, наполовину расчесан, глаза чуть выползли из спальных мешков, кожа порозовела. Стал выглядеть не наркоманом в начальной стадии ломки, а перебравшим вчера до свинского состояния студентом. Правда, встать под душ сил уже не было, да и свежего белья, что естественно, в хламнике не завалялось.

— Передай Крыське, когда проснется, чтобы больше сюда не приходила. Еще раз увижу — убью нахрен, — бросил я Няе у порога.

Она закивала. Но я знал, что не скажет — не любит ни с кем ссориться.

— Если улов будет хорошим, принеси что-нибудь пожрать.

— Отвали, а? Оторви задницу от стула, сполосни рожу и топай сама бабло заколачивать.

— И куда же я пойду? Не видишь, осень началась?

— А хоть на панель. Этому осень не помеха.

Мата в свой адрес я уже не расслышал, быстро захлопнув дверь.