— Послушай, Найт, — она только взглядом дает понять, какое же я лицемерное дерьмо, — ты ведь самый вменяемой из здешней тусни. Неужели никогда не пробовал выбраться из этой помойки? Бросить наркоту, устроиться куда-нибудь…

— Завести жену и пяток ребятишек, тачку, собаку и мебель Икея?.. Ты забываешь: во-первых, у меня СПИД, а "значит, мы умрем". Во-вторых, каждый проматывает жизнь по- своему, на свой вкус. Кто-то зарабатывает себе геморрой в офисе, елозя задницей по стулу и пресмыкаясь перед начальством, а кто-то методично гробит свой организм бухлом или наркотой. И тот и другой конец — один. Так зачем растягивать то, что не в кайф? Дольше — не значит счастливее.

— Что-то я не наблюдаю в твоей жизни особого счастья, — протянула Няя, с удовлетворением разглаживая свежевышитый лепесток цветика-семицветика на коленке. — Одно саморазрушение.

Джины в цветочках и птичках были хороши. Даже грязные и лохматые от бахромы. Но ей мало украшать себя — вот и на окне в кухне веселенькие лоскутные занавесочки (о которые жильцы и гости вытирают руки, а то и сморкаются), и вокруг лампочки плетеный абажурчик.

— Тебе милее самосовершенствование? Которое есть онанизм, как сказал герой Чака Паланика в "Бойцовском клубе". Так что аутодеструкция рулит.

— В институте ты вроде не доучился, где же таких умных слов накопал?

— Читаю много.

— И когда только время находишь? Вроде перерывов между пьянками-ширянием-траханьем-ломками-грабежами у тебя не замечается.

— А я как Цезарь, все успеваю.

— Да? Что-то не шибко вы с ним похожи. Внешне, во всяком случае. Жалко мне тебя, Найт, — она протянула руку и потрепала меня по грязным волосам. Вышло неловко, и Няя порозовела — там, где веснушки. — Может, все-таки выкарабкаешься еще, а?