— Возьми. Вот он, на земле.

Он замахнулся палкой. Она успела поднять руки и защитить лицо.

Ударив, он подхватил свой топор и вломился обратно в лесную темноту зарослей. Она сидела, замерев от боли в онемевших руках.

…Утро застало ее в пути. Она шагала по нескончаемому лесу и анализировала ситуацию.

— Что было неправильно? — думала она. — Я была невнимательна и наткнулась на человека — раз. Вместо того, чтобы смыться в кусты, я стояла и пялилась — два. Потом осталась, жгла его хворост — три. На том самом месте осталась, кстати. Он, конечно, вернулся за топором — глупо было не предугадать. Со мной все ясно. Но вот почему он меня испугался?

— Испугаешься тут! — сказал вдруг невидимый голос, всколыхнув в ней волну протеста. Голосов из ниоткуда она терпеть не могла.

— Покажись, — потребовала она, — не то я тебя проигнорирую, как любые другие акустические помехи.

— Так это же я, Фома! — обиделся голос.

— Давай-давай, являйся, — непримиримо продолжала она, однако остановилась, и твердо сжатый рот дрогнул левым уголком.

Вначале в воздухе образовался мобильный телефон. Следующими стали видимы белые ботинки на антигравитационных подошвах. Затем нарисовался весь Фома.

Стекла его черных очков нервно поблескивали, мелкие косички (неисчислимые) обрамляли благородный овал бледного от недосыпания лица. Огненно-морковная туника была кокетливо подвязана живой гадюкой, которая то и дело норовила залезть головой под мышку Фоме, строила ему глазки, облизывала paздвоенным языком свою кожу — там, где змея была связана узлом, — а также щекотала Фоме неприличные места кончиком хвоста.

Скрестив руки, Фома парил в полуметре от устланной палыми листьями земли и недовольно сопел.

— Во-первых, с днем рожденья! — высокомерно произнес Фома.

— Вообще-то спасибо, — откликнулась она. — Но подслушивать мои тайные мысли ты права никакого не имеешь, будь ты хоть сам Лось. В следующий раз получишь.