— Я думал, что раз сегодня двадцать второе число, — начал было Фома, но выражение лица Незваной Гостьи отрезвило его.

— Я давно хотела спросить, — вдруг сказала она. — Почему ты никогда не снимаешь очки?

— Тебя интересуют мои глаза? — недоверчиво переспросил Фома.

— Ну конечно! Это, наверное, очень красиво.

— Не преувеличивай! — отмахнулся Фома, немного зардевшись. — Хотя… ведь сказано про меня: "…Мой близнец Фома подарит светлые глаза. Мой близнец Фома увидит, тем и удивит!" Так что доля правды содержится в последней твоей фразе. Но «красиво» — это еще мягко сказано… — тут он замолчал и испуганно оглянулся через плечо.

— Все. Должен лететь. Дела. — сообщил Фома почти шепотом. — Глаза оставим на потом. А пока помни: агрессия вызвана тем, что. Подумай над этим. Топорик оказался кстати. А ты — нет. Тебе нужно. Нечто иное. Или что-то другое. Может быть, Другое Имя.

И Фома со свистом и скрежетом растаял в воздухе, оставив после себя запах молока.

Она задумалась. Потом раздумала и села на пенек. В траве у ее ног, поблескивая умными глазами, сидел кузнечик. "Совсем как огуречик!" — подумала она. По воздуху, ловя попутный ветер, пролетел маленький паучок на длинной сверкающей нитке. Она что-то придумала, но потом передумала. И когда ей совсем уж вздумалось, внезапно сама собой вспомнилась старинная песня на стихи мифического поэта:

На постели, в грязных сапогах Олоферн подвыпивший валялся. Был могуч плечей его размах, Каждый бицепс потно выбугрялся. Он храпел, причмокивал губами, И зрачки под веками метались. Снились ему клетки с голубями, Внуки, обеспеченная старость. Он был опрометчиво беспечен, И Юдифь, его застигнув сонным, Отхватила голову по плечи