- Теперь прочно замазал. Под цвет. И хорошо, что с миноискателем они прошлись только по полу.

- И во дворе, - задумалась Екатерина. - А может, все это лучше вынуть из стенки? Второй раз с обыском не придут.

- Кто их знает, - замялся Андрей. - Лучше потерпим еще месячишко. Ценности в стенке сохраннее. И нам спокойнее. А Василий к тому времени уже свой срок получит. Полтора-два года - больше не потянет. А мы к тому времени уже покупателя найдем. Носа не вешай.

- Я не вешаю.

- Странная ты баба, Екатерина. Все ж мать убита, а ты хоть бы слезу уронила...

- Мать? - Екатерина усмехнулась. - По паспорту. Много ли я от нее добра видела? Мать... Она, кроме бога и папашки моего липового, никого не любила. Бог, бог, будь он неладен.

- Не богохульствуй, красавица. Он тебя кормит. И неплохо.

- Кормит, - согласилась Екатерина. - А она мне лоб расшибла, чтоб я в него верила. Знала, что не верю, потому и не любила меня.

- А ты ее?

- И я ее.

- Ай-яй-яй, как нехорошо - о матери-то.

- Ты бы лучше помолчал, жалетель... Подумал бы, что милицейские подозревают.

- Другой версии у них нет, Катя. А обыск они сделали для проформы. Это им тетка, стоявшая за окном, сболтнула о сокровище.

- Я же им все объяснила, Андрей.

- Правильно. Но у них ведь служба такая: проверить надо. Ну и проворили. Убийство неумышленное, мотива нет. Отцовские бумаги они у меня взяли, но ведь в них ничего нет. Марьянино письмо отцу о его "бесценком даре" у меня в бумажнике.

- Так ведь это улика, Андрей.

Востоков порылся в карманах пиджака, достал из бумажника пожелтевшее от времени письмо мачехи и, помахав им перед глазами сводной сестры, сказал с кривой усмешкой:

- Единственная улика, сестричка А сейчас и ее не будет.

Щелкнул зажигалкой, подождал, пока злополучное письмо не сгорит, вздохнул облегченно: