Алик был еврей, сын эмигрантов из России, он еще не знал женщин, он занимался физикой, очень много, постоянно работал, за эти два дня пути он ужасно достал меня пошлыми анекдотами о бабах, он говорил только о них, и сейчас он тихо сказал: "Ощущение, как после секса," - хотя откуда ему знать, мудаку этакому, как бывает после секса. Я выполз из машины и, надо сказать, обнаружил, что мне даже лучше, чем до удара, только все вокруг немного кружилось в легком темпе вальса. Шура уже стоял на дороге и курил свой вонючий голландский табак, нервно затягиваясь. "Хуля, ты, сука, хуля, ты, сука, такое сделал," сказали мы с Аликом хором. "Енот," - пояснил Шура. "Енот? При чем здесь енот?" - удивились мы. "Енот, енот, перебегал дорогу, я увидел его в свете фар и вывернул вправо." "Енот? Да не было там никакого енота," - сказали мы снова хором, мы оба сидели сзади, но оба глядели вперед, на дорогу, и не видели никакого енота. "Мудак ты, Шура, нет здесь никаких енотов, и быть не может, откуда им взяться," - уверяли мы. Но он настаивал на своем, этот подонок обкурился, и ему померещился енот, а мы чудом остались живы. И мы орали на него хором, вдвоем, в унисон, а он орал в ответ, и вдруг внезапно, разом, все мы остановились и замолчали. Мы вспомнили про Васю. Осторожно мы приблизились к машине, заглянули в нее, но в темноте разглядели только огромные васины армейские ботинки, мы схватились за них и вытащили его и сразу поняли - Вася мертв. Широкая ухмылка застыла на его продолговатом лице, предъявляя миру и нам его белые ровные зубы-тесаки (больше не пригодятся, а как ловко ты жевал пищу, мудила - пронеслось в голове), глаза бессмысленно косили в разные стороны, белокурые прежде волосы приняли ярко-красный цвет заходящего солнца. Вася был мертв. И тогда Шура скрутил еще один косяк, мы закурили снова, опять, а потом, а потом... у нас не было времени его хоронить, мы спешили на стрелку, мы взяли его за руки, за ноги, раскачали и - пусть покоится в придорожной канаве - швырнули туда, вдаль, за кусты.