Но мы еще не знали этого, нам надо было пройти через весь город и дойти до берега, чтобы затем повернуть на Хаустон-стрит, улицу галерей и видео-залов и совершить круг. На голове каждого из нас был венок из цветов, мы сплели их друг другу. Нас было двадцать пять. Но тогда, именно тогда, на пути к свободе, я почувствовал, осознал - произошла ошибка, нас, наверное, обманули, подставили. Среди нас был чужой. Двадцать шестой незримо затесался в наши ряды, затерялся среди нас, растворился в шеренге. Двадцать шестой. Мы, двадцать пять педерастов, вышагивали марш под аплодисменты зрителей, вспышки камер и голоса телекомментаторов, но двадцать шестой не отставая, глумился над нами, чеканя каблуками чечетку подъебки... И я сразу же понял, в чем дело. Почему я почуял его, почему распознал. Чужак двадцать шестой, чудак двадцать шестой, чувак двадцать шестой не был мужчиной. Это была женщина, чувиха, обманно принявшая мужское обличье. Тщкетно я пытался его вычислить, вращал головой туда, сюда, чуял его, вернее, точнее, ее дыхание у себя за спиной, "хаау, хаау," - дышал он мне уже в самое ухо, мы, двадцать пять педерастов спешили вперед, но двадцать шестой занес над нами свою косу. "Щъяк," - блеснуло серебряной молнией лезвие, холодом сверкнули глазницы...

В ту ночь море вышло из берегов, вихрь смерча поглотил Пи-таун. Но нам было уже все равно.