Таламяна удалось уговорить быстро, я даже подивился его покладистости. Но потом выяснилось, что шеф все рассчитал заранее, и выдумку с Новичковым он рассматривал как своеобразное психологическое закаливание своего сотрудника.
Довольный, я вернулся в информаторий, набрал положительный ответ Саади.
У меня оставался еще один вызов гиперсвязи, которым следовало, не откладывая, распорядиться. Я навел справку и узнал, что у погибшей Аниты Декамповерде в Сан-Пауло жива мать.
Разговор получился не из легких. Донья Декамповерде плакала, показывала фотографии дочери.
Уже не надеясь получить нужные сведения, я остановил однообразные причитания пожилой женщины и спросил прямо:
- Извините, сеньора Декамповерде, но чем, по-вашему, вызван несчастный случай с вашей дочерью?
Она отложила в сторону альбом, осуждающе посмотрела на меня глазами, полными горечи.
- Не говорите мне о несчастном случае, молодой человек, - вскинув сухой старческий подбородок, с вызовом произнесла она. - Произошло преступление. Мою дочь убили.
Сахаристый сок вопреки всему стекал не вниз, к корням, а поднимался, карабкался по треснутому стеблю, присасываясь липким языком к основаниям боковых побегов. Ближе к вершине, у трещины, ползучий сок, белый как сахар, становился все темнее, скатывался в бурые шарики, которые один за другим отваливались от клейкой массы и выпускали крылья. Впрочем, мушки-шарики далеко не разлетались - проделав путь в несколько десятков метров, они с плаксивым теньканьем пикировали и ввинчивались в сырой грунт.