Лодку он, можно сказать, одолжил на время. Освещенное огнями города, небо переливалось всеми оттенками розового и оранжевого, и на этом фоне силуэты судов были похожи на нитку жемчуга. Они казались совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Хайве даже пошевелил светлыми нетатуированными пальцами. На мгновение дождь над ним расступился, как занавеска, в лицо ударил ветер от двигателей каравана, и снова полил, непроницаемый, как море.

— Красиво, — прошептал он. — Чертовски красиво, Мэд.

— Хайве, ты здесь? — услышал он шепот в ухе сквозь треск помех. Они не могли себе позволить хорошего оборудования, все — либо украденное, либо самодельное. Но им было на это плевать, еще бы, это ерунда по сравнению с возможностью подобраться так близко к космическому кораблю.

— Черт, Мэд, последний прошел у меня прямо над головой. Ты здесь?

— За буями. Вот дерьмо! Чертов шпангоут!

Пока Мэд откашливался и отплевывался, Хайве вцепился руками и ногами в борт шлюпки. Поднятая караваном волна настигла его, подхватила лодку и стала трепать, как собака, играющая с тряпкой. Старое липкое дерево царапало ладони, он сильно разодрал о шпангоут кожу на голове, и из раны, разъедаемой соленой морской водой, сочилась кровь. Содержимое сетчатой сумки, привязанной к поясу, ударило Хайве в живот, он охнул и вцепился еще крепче; от напряжения страшно болело все тело.

Когда волна улеглась, он все еще был в лодке.

Схватив сумку, мальчик стал лихорадочно ощупывать находящиеся в ней банки, пока не убедился, что они влажные от дождя, а не от вытекшего растворителя; убедился в основном за счет того, что кожа на руках осталась холодной и не начала облезать клочьями.

— Мэд, ты меня слышишь?

Долгая тишина, от которой сжимается все внутри. Потом раздался какой-то рыгающий звук, похоже, Мэд наглотался морской воды.

— Жив, — произнес он. — Черт, этот парень мог бы сесть и помягче, а?