Видимо, мне следовало восхититься или, по меньшей мере, удивиться такой доскональной осведомленности полиции, но я не испытывал ни восхищения, ни удивления. Мысль моя была занята другим: рассматривая клочок бумаги с цифрами, я все время чувствовал на себе пристальный, как будто прилипающий, взгляд инспектора. Это было непонятно, потому что трижды, как бы невзначай, я подымал голову и все три раза заставал Гварди в одной позе - неподвижного, устремленного в окно или, пожалуй, не в окно, а в какую-то бесконечно далекую точку за ним, за его стеклами. Потом, когда я уже основательно познакомился с самим собою в буквенной и цифровой транспонировке, инспектор откровенно уставился на меня - и опять круглились его блеклые рыбьи глаза, но уже не пустые, как прежде, а наполненные человеческим чувством удивления перед непонятным, перед необъяснимым.

Я вздохнул: сейчас инспектор Гварди начнет мудрствовать по поводу того, что в криминалистике много больше темных мест, чем, к примеру, в генетике, которой занимаюсь я и несколько еще дней назад занимался Кроче.

- Доктор, - сказал Гварди, - вы всерьез подозревали своего шефа в убийстве Чезаре Россолимо? Или это было, образно говоря, только так... апокалипсическое видение?

Вот как, они знают даже об этом - о моих подозрениях, которые и для самого Кроче существовали только в догадках! Неужели Кроче сам?..

- Именно так, Умберто, за пять дней до своей смерти синьор Кроче уведомил нас о своей размолвке с вами. И еще о том, что опасается за свою жизнь.

- Стало быть, - я вдруг ощутил в своих руках не жалкую щепку, а упругий спасательный круг, невольно брошенный мне самим Гварди, - стало быть, все эти дни вы следили за мной!

- Да, - кивнул инспектор, - следили.

- Какое же вы имеете право, - я говорил шепотом, чтобы задушить в себе крик, - вы, страж закона, изводить меня гнусными намеками!