У Марьи Никитичны корни были толстыми и крепкими, уходящими далеко в глубь народа. Подозреваю, она сама не осознавала, не знала ничего о своих корнях, но они существовали и поддерживали ее.

Ирина же Симахович, напротив, любила рассуждать о корнях. О своих корнях, корнях народа и культурной преемственности. По факту же, же собственные корни были самыми тонкими и поверхностыми. Жалкие их нити тянулись не к народу, а вширь, к пене людской. То, что она считала своим мнением и своими идеями было лишь газетными пережевками и телевизионной пеной. Своего, родного, было в ней очень мало.

И поэтому Никитична была счастливее Ирины.

Объяснять жизнь народа политическими и социальными событиями значит совсем не понимать ее. Пуповина, соединяющая человека с народом, проходит не там.

* * *

Обстановка в двухкомнатной квартире Ирины Олеговны была вдовья. Мебель, обои, половики, чехлы на кресла и диваны - всё было выдержано в немарких серо-коричневых тонах. Такой же серо-коричневой была и вся ее одежда. И это не было данью трауру. Так было всегда, задолго до 1985 года, когда Симаховича, бодрого здоровяка с красным лысым затылком, подстерег инфаркт.

Ирине Олеговне ничего не пришлось менять в своем быте. Она готовилась стать вдовой исподволь, задолго до смерти мужа и даже до своего замужества. Быть вдовой было ее внутренним призванием с самого рождения.

Одна из двух комнат была спальней. Здесь царствовала узенькая кровать, всегда застеленная крайне аккуратно, как если бы на ней вообще никто не спал. Рядом с кроватью обретался маленький столик, весь заставленный травами и лекарствами. Их запах пропитывал все в комнате - шторы, половики, мебель и саму Ирину Олеговну.

Вторая комната была смежной. Ее отделяла от спальни ни дверь, которой не было, а декоративная завись, состоявшая из разноцветных висюлек, напоминавших елочную гирлянду. Чтобы пройти под этой зависью, нужно было раздвинуть этот шуршащий, звонкий дождь.